Над Кандагаром поднят американский флаг.
Это не простой флаг —
он реял над Граунд-Зиро в Нью-Йорке,
и на нём расписались
родственники жертв терактов в ВТЦ.
Между тем после падения режима талибов
жизнь в этом городе на юге страны,
похоже, входит в нормальное русло.
После сдачи Кандагара
выжившим главарям Талибана
и «Аль-Каиды»,
всё еще находившимся на территории Афганистана,
стало ясно,
что в этой стране они проиграли.
КАНДАГАР ПОСЛЕ ПАДЕНИЯ ТАЛИБАНА
Если бы талибы удовлетворили требования Америки
и выдали ей бен Ладена,
если бы они уничтожили военные базы «Аль-Каиды»
в Афганистане
и не пустили их в страну,
американцы, безусловно, не ввели бы войска.
Их поражение было неизбежно.
Мы сказали талибам, что они не смогут сопротивляться
американцам в городах.
Что им придется уйти из городов.
Что им нужно пересмотреть свою стратегию.
Что им не удастся удержать свои базы.
Что их попросту раздавят.
В тот момент большинство думало, что война окончена.
К сожалению, всё это — разгром «Аль-Каиды» и режима Талибана,
захват Афганистана и уничтожение террористических ячеек по всему миру —
кое для кого в Вашингтоне
стало лишь шагом к следующей войне.
Войне в Ираке.
Мы начинаем отвлекать ресурсы от законной битвы,
начатой в отместку за 11 сентября,
на войну в стране, не имеющей отношения к 11 сентября.
По моему приказу
коалиционные силы начали наносить удары по ряду объектов,
чтобы подорвать военный потенциал Саддама Хусейна.
ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ СЕРИАЛ NETFLIX
ХОРОШАЯ ВОЙНА
КАБУЛ, АФГАНИСТАН
В Афганистане конец 2001 года был периодом оптимизма,
периодом надежд:
настал конец мрачным временам,
длившимся примерно с 1996 по 2001 год.
Как будто кто-то открыл ставни, и в комнату проник солнечный свет.
Афганцы поняли, что у них есть шанс.
На улицах снова слышна музыка,
которая была запрещена при талибах.
Стоят длинные очереди на бритье бороды,
ношение которой было обязательным.
У афганцев появилась надежда,
особенно когда на помощь пришло мировое сообщество.
Талибы ушли, а жители Кабула возвращаются.
Те, кто не мог терпеть нетерпимость талибов,
теперь будут снова жить в столице.
После падения талибов мы вернулись в Кабул.
Я взяла с собой чадру, но многие кабульские женщины
уже не носили ее,
потому что в столице уже не было власти Талибана.
Я могла выйти на улицу,
не боясь, что талибы выпорют меня.
Я снова дышала свободно и чувствовала себя человеком.
Американская армия отлично воюет
и знает, как побеждать врага.
Но военные не всегда понимают, что делать дальше.
После того как Талибан был вытолкан из Кабула и Кандагара
и от него очистили почти всю страну,
у американской армии не оказалось плана дальнейших действий.
Как помочь Афганистану обрести стабильность?
Как обеспечить населению элементарные услуги?
Как помочь стране стать частью современного мира?
Было непонятно,
куда и когда мы хотели двигаться.
Единственное, что мы понимали —
что бы ни случилось,
Афганистан не должен снова стать базой,
с которой можно будет напасть на нашу страну.
И тут между нами начались разногласия.
Мне казалось,
что для этого нужно заниматься госстроительством.
Стране нужны линии связи,
хорошие дороги, чтобы по мере необходимости перемещать войска
и чтобы фермеры могли доставить товар на рынок, и так далее.
Ответ был незамысловатым: «Нас всё это не волнует.
Давайте не будем… Давайте уйдем».
Это была доктрина Рамсфелда.
Свалить режим, который нам не нравится,
минимальными усилиями и убраться прочь.
Неважно, что там будет.
Нужно будет вернуться через десять лет — вернемся.
В декабре 2001 года генерала Фрэнкса, командовавшего войсками в Афганистане,
вызвал к себе Рамсфелд и сказал:
«Нам нужно поехать к президенту Бушу, на его ранчо в Кроуфорде.
Надо предложить ему варианты по Ираку».
А ведь только что закончилась битва за Тора-Бора.
Бен Ладена всё еще ищут. В Афганистане идет зачистка.
А генералу, который всем этим командует, уже приказывают:
«Ускорить планирование кампании в Ираке».
Дональд Рамсфелд встретился с лидерами стран НАТО,
чтобы обсудить вопросы войны с террором.
Международный терроризм можно уничтожить,
лишь добравшись до его логова.
Информация из источников, перехваченные переговоры
и показания заключенных
свидетельствуют о том, что Саддам Хусейн помогает террористам,
в том числе членам «Аль-Каиды».
Мы недвусмысленно заявили: Ирак не связан с «Аль-Каидой».
Многие говорили: «Да в Ираке кругом террористы.
Нужно воевать с ними и там, и в Афганистане».
Это была ошибка. Большая ошибка.
Многие неоконсерваторы,
консерваторы-ястребы в администрации Буша считали,
что после первой войны в Заливе
США напрасно позволили Хусейну остаться у власти,
что его можно было убрать еще тогда,
а мы упустили этот шанс.
И они решили исправить эту ошибку.
Мы через ООН пытались убедить весь мир,
что Саддам и бен Ладен разрабатывают оружие массового поражения.
Об этом заявил Колин Пауэлл.
Я хочу обратить ваше внимание
на потенциально более опасную связь
между Ираком и террористической сетью «Аль-Каиды».
Связь, благодаря которой террористы могут получить
современные орудия убийства.
Мы понимали, что это чепуха.
А потом мы подумали:
«Может, у них есть свои разведданные».
Позже мы узнали, откуда шли эти данные.
Они шли от ибн аль-Шейха аль-Либи.
Его без конца пытали, заставляя признаться
в том, что бен Ладен и Саддам вместе создавали оружие массового поражения.
Госсекретарь Пауэлл сам сказал, что информация поступила от аль-Либи.
У нас есть показания высокопоставленного террориста,
рассказавшего, как Ирак обучал «Аль-Каиду» пользоваться этим оружием.
Мы его, к счастью, задержали,
и он дал показания.
Сейчас в Персидском заливе находятся 65 000 американских солдат.
Если президент Буш прикажет,
это число за три-четыре недели возрастет до 250 000.
США выразили свою позицию четко.
Мы не могли сидеть и ждать, когда Хусейн и его союзники-террористы
применят ОМП против нас или наших друзей и союзников.
Политика нашего правительства, нашей администрации такова:
смена режима.
Мы не позволим худшим мировым лидерам
угрожать нам худшим оружием в мире.
Мы не станем уклоняться от войны.
Инспекции — не самоцель.
Обновленный Ирак мог бы силой свободы
изменить Ближний Восток,
привнося надежду и прогресс в жизнь миллионов людей.
В Сан-Франциско, Орегоне, Тампе
прошли протесты против войны.
Я считаю, что война с Ираком – это неправильно.
Военные действия в Афганистане после 11 сентября
общественность поддержала практически единодушно.
С Ираком всё было по-другому.
Ирак на нас не нападал.
В обществе шли страстные, временами ожесточенные дебаты
о том, надо ли что-то делать с Ираком и если да, то что.
Министр обороны Рамсфелд прямо заявил:
что бы ни говорили иракцы, ОМП у них все-таки есть.
ОМП в руках Саддама Хусейна
плюс его контакты с террористами, включая членов «Аль-Каиды», —
слишком серьезная угроза, которую уже нельзя терпеть.
Нет никаких сомнений в том,
что журналистам следовало более скептически
относиться к заявлениям администрации Буша
о том, что в Ираке было ОМП
и что Саддам Хусейн был готов его применить.
Американское разведсообщество
считает, что у Саддама Хусейна имеются запасы сибирской язвы и ботулотоксина,
одного из самых опасных ядов, известных человеку.
У него есть связи с террористами в Судане и Афганистане.
Один из иракских дипломатов действительно контактировал с Аттой.
У нас есть веские доказательства присутствия в Ираке членов «Аль-Каиды».
Проще говоря, мы не сомневаемся,
что у Саддама Хусейна уже есть ОМП.
Я настаиваю на том, что Саддам был связан с «Аль-Каидой»,
потому что он и в самом деле был с ней связан.
Глава ЮНМОВИК Ханс Бликс выступил с заключительным докладом.
По его словам, инспекторы ООН не нашли доказательств наличия в Ираке ОМП.
Когда стало ясно, что все эти истории про Ирак были чепухой,
сплошной ложью,
у аль-Либи спросили, зачем он врал.
«Вы пытали меня. Я говорил то, что вам было нужно».
МАЙ 2003 ГОДА
В мае 2003 года
Рамсфелд приезжает в Кабул
и объявляет об окончании военной кампании в стране.
И в тот же день Буш прилетел из Сан-Диего на авианосец
и объявил: «Миссия в Ираке выполнена».
То есть администрация Буша спланировала всё так,
чтобы в один день объявить об окончании обеих войн.
Разумеется, они ошиблись.
В Ираке усиленно отмывают улицы от крови после теракта,
в котором погибли три американских солдата и более 20 иракцев.
Главной причиной вторжения в Ирак
было подозрение о наличии там ОМП. А его там не оказалось.
Похоже, в Ираке не было оружия массового поражения.
Вы же заявляли, что знаете, где оно.
Этого я не говорил. Я говорил лишь о подозрительных местах…
Вы говорили о складах под Тикритом, под Багдадом,
к северу, к югу и так далее.
Это же ваши слова.
Мы вторлись в Ирак
якобы из-за ОМП Саддама Хусейна.
И это оказалось абсолютной ложью.
Число погибших американских военных превысило 2000.
Мало того, что в Ираке всё шло плохо, так еще и причина войны была ложной.
Это был обман.
Оказалось, что ни одно обоснование
войны в Ираке не было правдивым.
Думаю, это некоторое преувеличение.
Дело было не только в оружии массового поражения.
Были и другие причины.
Саддам Хусейн — кровавый диктатор,
питающий страсть к оружию массового поражения.
Если бы он понимал, какие беды навлекает на себя и на свой народ,
разрабатывая оружие массового поражения…
Он мог тайно принять решение о передаче ОМП
террористам для нападения на нас.
Они нарушили резолюции ООН 16 раз, 16 разных резолюций.
Не выполняли требования.
Не допускали инспекторов на объекты…
То есть налицо было нарушение
как минимум 16 резолюций ООН.
И президент Буш считал, что это нельзя так оставлять.
Стратегический нарциссизм — это взгляд на мир сквозь призму
своих интересов и убежденность в том,
что успех дела зависит только от нас.
Люди до сих пор спорят,
надо ли было вторгаться в Ирак в 2003 году.
А я думаю, полезнее было бы обсудить,
кто и почему решил, что там всё пройдет как по маслу?
Многие политические решения, принятые в тот период,
с 2003 по 2004 год,
лишь ухудшили ситуацию, которая и так обещала быть непростой.
Хотелось бы, чтобы разведданные были иными.
Если бы они были верны, началась бы война в Ираке или нет?
Началась бы война, если бы у него было ОМП?
- Безусловно. - Нет. Если бы вы знали, что ОМП нет.
Понятно.
Знаете, это интересный вопрос. Переиграть уже ничего нельзя.
Сложно предположить.
ВОЙНА В ИРАКЕ УНЕСЛА ЖИЗНИ БОЛЕЕ 4400 АМЕРИКАНСКИХ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ
И ОКОЛО 200 000 ИРАКСКИХ ГРАЖДАН
Если оглянуться на два последних десятилетия,
трудно не заметить, что именно с вторжения в Ирак
наши успехи в войне с терроризмом
стали сходить на нет.
Дело не только в том, что вторжение укладывалось в теорию бен Ладена
о войне, которую Запад во главе с США ведет против ислама,
чтобы захватить земли мусульман.
Фото из тюрьмы Абу-Грейб,
мелькавшие на экранах телевизоров по всему миру,
стали материальным опровержением
утверждений США об их стремлении освободить Ирак.
По словам военных, издевательства американских солдат
над заключенными иракцами — перегибы отдельных лиц.
Но сколько людей знали, что происходит в тюрьме Абу-Грейб под Багдадом?
Наше вторжение в Ирак
многие называют
одной из крупнейших внешнеполитических ошибок в истории Америки.
АФГАНИСТАН
Если оглянуться и спросить себя, что пошло не так,
то для меня переломным моментом стала война в Ираке.
В 2001 и 2002 годах Афганистан был…
Он был полон жизни и надежд, был счастлив.
Атмосфера была удивительная.
Но потом все ресурсы, всё внимание
множество военных, особенно спецназ,
отвлек на себя Ирак.
Через пару лет после этого началось мощное возрождение талибов.
И нельзя сказать, что эти два события не связаны друг с другом.
Теперь у нас сразу две тяжелые войны,
и администрация пытается справиться с обеими одновременно.
И до конца правления Буша Ирак всегда был
в центре внимания, а Афганистан — на втором плане.
НЬЮ-ЙОРК
Они не говорили по-английски.
Твой сосед может быть кем угодно.
Я родился в 1948 году.
У меня было такое видение: «Фейсал, ты поедешь в Америку
и проведешь там остаток жизни.
Твое предназначение — рассказывать об исламе и его духовной основе
на понятном американцам языке».
Америка в идеале — нечто очень ценное.
Идея о равенстве всех людей —
это очень глубокая истина,
которая на самом деле отражает
универсальную ценность всех религий в мире.
После 11 сентября я понял, что именно в такие тяжелые дни
мы, представители и лидеры своих религиозных общин,
должны общаться с людьми и объяснять им, что происходит.
И мне было другое видение — открытие исламского центра,
который стал бы мусульманской версией ИМКА.
С занятиями спортом, лекциями, беседами, панельными дискуссиями,
чтобы люди разных верований приходили туда,
знакомились, вместе играли,
веселились и так далее.
И из этого выросло бы чувство общности.
Сегодня состоится многолюдная манифестация
против недавно утвержденного проекта строительства исламского центра
рядом с Граунд-Зиро.
Битва за мечеть в Граунд-Зиро…
Мечеть в Граунд-Зиро…
- Мечеть… - Мечеть на месте терактов…
Так называемая мечеть Граунд-Зиро.
Мечеть Граунд-Зиро.
В «Fox News» понимали, что, называя нас «мечетью Граунд-Зиро»,
они вызовут у людей нужную реакцию.
Их аргументы были не слишком стройными.
Есть данные, что строительство этой мечети —
операция «Братьев-мусульман».
Мы называем его «шариатским вербовочным центром».
Этим там и занимаются.
Если здесь появится мечеть
до того, как мы восстановим ВТЦ,
то что дальше?
Нет мечети. Не здесь и не сейчас. Никогда.
Нет мечети!
Мечеть здесь неуместна,
это неуважение к чувствам родственников погибших.
Всё это порождает разобщение, злость, ненависть.
Нам плюют в лицо. Стройте в другом месте.
Мы не должны строить здесь мечеть — это как награда террористам.
ЭТО КЛАДБИЩЕ, МЕГАМЕЧЕТЯМ ТУТ НЕ МЕСТО!
Меня, по сути, вынудили отказаться от этого проекта.
Мне было больно.
Больно.
Потому что я знал, что центр ждал огромный успех…
Он стал бы моделью,
по которой можно было бы строить сообщества вне зависимости от различий.
Моделью, в которой различия ценятся, но не мешают ощущать общность.
Представьте, что мы решили эту проблему в Америке.
Сколько пользы это могло бы принести?
Мы потратили более 600 миллиардов, а скоро это будет триллион.
Более 4000 человек были убиты, 30 000 — ранены,
а самое главное, наша национальная безопасность снова под угрозой:
«Аль-Каида» возрождается, такой сильной она не была с 2001 года.
Мы потеряли бдительность.
Когда Барак Обама баллотировался на пост президента,
этот молодой харизматик, никогда не служивший в армии,
ясно дал понять,
что война в Ираке была ошибкой и что в случае победы на выборах
он выведет оттуда войска.
Он не мог выступить против обеих войн.
Поэтому у него война в Ираке была плохой, а в Афганистане — хорошей.
Народ Афганистана надеется на лучшее.
Но мы снова видим,
как свет надежды сменяет мрак насилия и нестабильности.
Он принял Афганскую войну как небезнадежную.
За прошедшие восемь лет у нас не было ни ресурсов,
ни стратегии для того, чтобы закончить эту войну.
Так вот, я намерен ее закончить.
И что случилось потом?
Через несколько месяцев после инаугурации
его планы по Афганистану изменились.
Стэна МакКристала отправляют в Кабул
с приказом оценить ситуацию на месте
и доложить,
что нужно, чтобы изменить положение дел в Афганистане.
Это очень сложно. Иногда нужно проявить терпение,
иногда нужно идти на риск.
Он пишет строго конфиденциальный отчет,
в котором рекомендует увеличить численность войск.
В идеале — на 80 000–90 000 человек.
А средний уровень — примерно на 30 000 военнослужащих.
И Обама попадает в ловушку.
Он ведь официально заявлял, что война в Афганистане — хорошая
и что он сумеет изменить ее ход.
А генерал говорит, что в Афганистане ему нужны не 10 000,
а десятки тысяч солдат.
Вместе с этими 40 000 в Афганистане будет уже 100 000 американских военных.
Это огромные затраты,
а между тем на дворе экономический кризис, если не коллапс.
РЕАЛИЗАЦИЯ ИМУЩЕСТВА ДОЛЖНИКОВ
Новый подход был основан на принципах контрпартизанской войны,
или, как ее называют, COIN. Ужасная аббревиатура.
Привет. Как жизнь?
И в чем ее отличие от контртеррора?
Контртеррор — это, скорее, тактика. Предотвращение терактов,
уничтожение или захват плохих парней,
затруднение террористической деятельности в целом
и защита объектов, на которые могут напасть террористы.
Контрпартизанская война — нечто иное.
Это не только предотвращение терактов,
но и переформатирование общества,
поскольку идеологию, вызывающую у людей желание примкнуть к экстремистам
и совершать акты насилия,
необходимо направить в иное русло или изменить.
По сути, нужно переделать общество,
чтобы образ мышления, подпитывающий вербовку террористов
и радикализацию, потерял популярность
или вовсе исчез благодаря коренным переменам
в госуправлении и образовании, повышению грамотности
и уровня жизни населения.
После этого для президента и его военного кабинета
наступает период тяжких раздумий.
Они собираются в ситуационной комнате.
За столом сидят ключевые советники Обамы.
Рядом с ним — вице-президент Джо Байден,
затем министр обороны Боб Гейтс,
госсекретарь Хиллари Клинтон,
директор ЦРУ.
Идет нормальная дискуссия, военные настаивают
на том, что контингент в Афганистане нужно значительно увеличить.
Байден и другие предложили альтернативу:
сосредоточить внимание на «Аль-Каиде».
Это была более узкая цель.
Временами беседа становилась напряженной.
Генералы не питали особой любви
к вице-президенту Байдену. Он к ним тоже.
И президент решает пойти на компромисс:
и генералам угодить,
и к советам вице-президента Байдена прислушаться.
Он ставит военным два условия.
Первое: их миссия должна быть узконаправленной.
Второе: он посылает в Афганистан пополнение только на полтора года,
а потом эти войска нужно будет вывести.
То есть он назначает срок.
Президент направил в Капитолий представительную делегацию,
которой пришлось защищать его решение
начать вывод войск к июлю 2011 года.
Нас могут неправильно понять как друзья, так и враги.
Что должны чувствовать мужчины и женщины,
которые едут туда побеждать?
В войне всё решает воля.
Мы выдали врагу график вывода наших войск.
Мы заранее рассказали врагу,
сколько у нас будет войск и чем они будут заниматься.
Мы как будто составили план войны,
который нас устраивал,
а потом передали его врагу в надежде, что тот ему последует.
Профессионалы,
армейские офицеры вроде меня, отдают честь и выполняют приказ.
Так мы и сделали.
ДЖЕЙМС ЛАПОРТА
ЖУРНАЛИСТ-РАССЛЕДОВАТЕЛЬ, БЫВШИЙ СЕРЖАНТ МОРСКОЙ ПЕХОТЫ
Я не читал новости и не разбирался в политике.
Знал, что на нас напали, а кто — не знал.
Я даже не понимал политический контекст 11 сентября, представляете?
Это было просто чувство долга,
желание послужить стране.
Через десять дней после окончания школы
я записался в морпехи.
Меня отправили в Афганистан.
2 ИЮЛЯ 2009 ГОДА
Наш комбат произнес речь:
на вас, типа, весь мир смотрит.
В Афганистане пора менять правила игры:
не мы должны реагировать на действия талибов, а они на наши.
Он пытался донести до нас мысль о серьезности момента,
о его историческом значении,
о том, что мы на пороге важного события Афганской войны.
- И что вы войдете в историю. - Да, в историю.
Простите.
АФГАНИСТАН ПАКИСТАН
Это был крупнейший вертолетный десант со времен Вьетнамской войны.
Мой первый бой.
Я помню каждую секунду той операции.
Мы как сельди в бочке,
все сидят чуть ли не друг на друге.
Помню запах дизельного топлива.
Не слышно вообще ничего.
И только слова командира
в мозгу:
«Оглянитесь вокруг. Кое-кого из тех, кто стоит рядом, скоро может не быть».
Мы знали, что нас ждет бой.
В 2009 году Талибан был на подъеме.
Он наступал.
У нас были карты с пометками, кто какой район контролирует
в той или иной провинции Афганистана.
И мы видели, что районы постепенно окрашиваются в цвета,
обозначавшие Талибан или других боевиков.
Наша военно-гражданская кампания в Афганистане
пройдет в течение ближайших полутора лет.
И, как многие из нас отмечали,
поначалу она, скорее всего, будет непростой.
2 июля 2009 года.
Первые 20 или 30 минут было тихо…
А потом по нам начали стрелять.
Вперед! Не останавливаться.
Пошли-пошли! Вперед!
По нам били с такого расстояния,
что я не видел, откуда идут выстрелы.
Пошли! Они на самом верху здания.
Звук такой, будто совсем рядом взрываются петарды.
Мы не знаем, кто хорошие, а кто плохие.
Талибы не носят форму.
Они сливаются с местным населением.
- Откуда они бьют по нам? - Да отовсюду.
- Они призраки. - Их не видно.
- Чёрт! - Не вижу их.
Сообщают, что к нам летят спасатели.
Если они к нам летят, значит кого-то из нас подстрелили.
- Давайте! - Я его держу!
Оказалось, что попали в младшего капрала…
Простите.
…младшего капрала Чарльза Сета Шарпа из Адэрсвилля, штат Джорджия.
- Держись, Шарп! - Когда птичка прилетит?
- Пошли! Давай, Шарп! - Давай, малыш.
Шарп!
Ребята из его отряда кричат: «Шарп, очнись! Очнись, Шарп!»
А он не слышит.
Кровь льется на землю.
- Надо уходить. Пошли. - Шарп.
Наконец его забирают, морпехи несут его,
вносят в здание, там его принимают санитары.
Шарп истекает кровью
и умирает.
«Что я здесь делаю?»
Мы понятия не имели, что там делаем и какова наша цель.
Я не стрелял ни разу до 31 июля 2009 года.
Парень вышел из-за прикрытия с АК-47.
Всё было ясно как день.
Я прицелился пониже и буквально прошил его очередью.
Я много думаю об этом дне, 31 июля.
Парень, которого я застрелил, выглядел не старше 15 лет.
И я думаю: как мы оба оказались в том месте и в то время.
Кем был этот парень?
Был ли он настоящим талибом, или его заставили воевать?
А если бы вторглись в мою страну? Стал бы я в них стрелять?
Чем американская оккупация Афганистана
отличается от советской?
В чём разница?
Что, в тот раз была оккупация,
а в этот — нет?
Афганцы борются с присутствием США в Афганистане
с той же мотивацией, с какой боролись с Советами.
Между этими джихадами нет разницы.
Как нет ее между этими двумя оккупациями
и между двумя движениями сопротивления оккупантам.
Вчера они называли нас борцами за свободу.
А сегодня они называют нас врагами, хотя мы делаем то же, что и вчера.
Называют врагами и террористами.
Все целы?
Талибы очень активно применяли СВУ,
и многие американские военные лишились двух, трех, а то и четырех конечностей.
Американский военнослужащий умер во вторник
от ран, полученных в результате взрыва СВУ на западе Афганистана.
Напомним, в понедельник в Афганистане
в ходе трех вылазок талибов погибли семеро американцев.
В Гильменде под ногами одна глина, СВУ закопать несложно.
Обычно это кувшин с взрывчатым веществом,
детонатором и запалом. Собрать очень просто.
Талибы говорили, что закапывают их за три-четыре минуты.
Они присыпали СВУ землей, потом поливали землю водой,
а жара была такая, что через пять-десять минут
уже нельзя было понять, что там зарыто СВУ.
Никаких следов, никаких признаков того, что там что-то есть.
И каждый твой шаг мог оказаться последним,
потому что СВУ могло быть где угодно:
под дверью, в переулке, в канаве, везде.
И ты живо представлял, как наступаешь на одно из них
и разлетаешься на мелкие кусочки.
Это было ужасное чувство.
Опасаясь СВУ, военные тратили несколько чаоов
на то, чтобы проехать четыре-пять километров.
А талибы их засекали издалека.
У американских морских пехотинцев был целый ряд
взрывчатых боеприпасов,
включая «МИКЛИК» — такой десятиметровый носок с гранатой через каждые полметра.
Это было круто.
Он помогал им разминировать дорогу.
Вот так они ходили по Сангину и окрестностям,
регулярно уничтожая собственность афганцев
ради того, чтобы пройти еще 30–40 метров.
Ничего себе дыра.
Отличная пробоина. Горжусь собой.
Вот почему афганцы, особенно в Сангине, говорили:
«Талибы так не делают.
Вы так долго сулили нам безопасность, а нам всё хуже».
И они были правы.
Я журналист-расследователь «Вашингтон Пост».
Мне сообщили, что Майкл Флинн побеседовал о войне
с генеральным инспектором по Афганистану.
Мы подумали: «Надо узнать, что сказал Флинн».
Он славился прямотой и откровенностью.
Мы подали иск в федеральный суд.
Дело это не быстрое, но в конце концов нам дали запись этой беседы.
Что бы мы ни делали, ничего не выходит.
Разве в Афганистане сейчас лучше, чем было?
Ведь талибы снова полностью контролируют Марджу
и вот-вот возьмут Лашкаргах.
Он резко негативно оценивает реальное положение дел
и неспособность руководства
взглянуть правде в глаза.
И с 2002 года по сегодняшний день все твердят одно и то же:
все отлично справились, у нас всё прекрасно.
Правда?
Но если всё хорошо, почему у меня такое чувство, что мы проигрываем?
Его слова явно противоречат тому,
что годами твердили официальные лица США.
Ведь американцам из года в год рассказывали,
как хорошо всё идет.
США выигрывают войну в Афганистане?
За последний год мы добились серьезного прогресса.
Мы весьма успешно выполняем свою миссию.
Мы на пути к достижению целей.
Эти люди знали, что у нас в Афганистане большие проблемы,
которые не позволят нам победить.
Потом мы узнаём, что генеральный инспектор опросил сотни других людей
в рамках программы «Уроки усвоены».
Мы три года бились
с генеральным инспектором,
но в конце концов вырвали у него записи более 400 бесед
и множество расшифровок аудиозаписей
разговоров с людьми, имеющими отношение к войне.
Мы не вторгаемся в бедные страны, чтобы сделать их богатыми,
или в авторитарные страны, чтобы установить там демократию.
Мы вторгаемся в агрессивные страны, чтобы они стали мирными.
И мы явно провалились в Афганистане.
Был такой британский генерал, Дэвид Ричардс.
В 2006–2007 годах он командовал
Международными силами содействия безопасности в Афганистане.
Он сказал так: «У нас не было стратегии.
Правильной стратегии.
Тактики было много. А стратегии не было».
Командующий говорит: не было стратегии.
Его сменил Дэн МакНилл,
армейский четырехзвездный генерал.
«У нас не было стратегии.
Я убеждал людей дать мне определение победы».
То есть он просил людей в Белом доме или НАТО,
но никто не смог.
У нас не было стратегии или определения победы.
Это генералы, руководящие войной.
Читаешь эти высказывания — и поражаешься.
Американскому народу из года в год говорили другое.
Совсем другое.
Это Крис Коленда. Он говорит о коррупции.
«К 2006 году
афганское правительство самоорганизовалось в клептократию.
Я бы сравнил этот процесс с раком.
Мелкая коррупция похожа на рак кожи.
Это лечится, и у пациента хорошие перспективы
Коррупция на уровне министерств — как рак толстой кишки.
Это хуже, но если успеть вовремя, то шансы есть.
А вот клептократия — это рак мозга. Не спастись».
В 2006 году в Афганистане была именно клептократия.
У страны был неизлечимый рак мозга.
Американская стратегия выхода из Афганистана
была обусловлена развитием афганской армии.
На бумаге смотрится хорошо.
Давайте создадим им армию, похожую на нашу,
потому что мы это умеем.
Проблема в том, что в Афганистане это не сработало.
Из-за очень низкого уровня грамотности афганцев
при подготовке новобранцев
нам пришлось для начала обучать их
чтению и счету по программе первого класса.
Вот чем пришлось заниматься.
Итак, мы пытаемся добиться того,
чтобы афганские бойцы хоть как-то освоили грамоту и счет.
При этом у них идет военная подготовка,
и мы требуем, чтобы они брали на себя инициативу в бою.
Они курили косяки посреди боя.
Не носили защитное снаряжение.
Регулярно совершали преступления.
Они продавали горючее, оружие и машины, полученные от нас.
Я обходил с ними блокпосты,
так ребята там были под героином и не могли встать.
Просто кивали.
По всей стране, особенно на юге и севере,
в афганской армии и особенно в афганской полиции
существовали так называемые чайные мальчики.
Морпехи посещали базы и проводили там встречи,
а эти ребята подавали им чай.
И этим мальчикам всегда было по 11, 12, 13 лет.
Часто они были очень симпатичные.
И абсолютно все знали,
что днем эти мальчики работали, а ночью превращались в секс-рабов.
Именно для этого их похищала местная или национальная полиция.
Нарратив в то время был такой: талибы — плохие парни,
афганская полиция, армия, власти — хорошие. И мы побеждаем.
Но в разговорах с афганцами всё было не так.
Мы потратили слишком много денег, слишком быстро,
в слишком маленькой стране, почти без контроля.
СИГАР — это офис генерального инспектора.
Наша работа — следить за тем, как тратятся деньги,
выделенные на восстановление страны.
Мы расследуем мошенничество, растраты и злоупотребления.
Мы пробыли в Афганистане 18 лет и на его восстановление
мы потратили больше,
чем на восстановление Европы после войны.
Вступив в должность,
я обнаружил, что деньги часто тратились бесконтрольно.
Из 140 миллиардов долларов
около 80% ушло на афганские органы правопорядка:
зарплаты полицейским, набор новых сотрудников,
форма, патроны, оружие, лечение.
Все контракты получали местные политики и полевые командиры.
Простые афганцы понимали, что реальной властью в стране
обладают те, кому платят американцы и их союзники.
И эти люди зарабатывают много денег.
Мы нашли множество контрактов, которые закончились ничем.
Одним из крупнейших был контракт
на закупку военно-транспортных самолетов для афганцев.
Это были G.222,
маленькие грузовые самолеты.
Мы потратили на них около $400 миллионов.
А куплены они были на кладбище техники в Италии.
Их нам предложили итальянцы.
И летать они, в общем, не могли.
ДЕМОНСТРАЦИЯ G.222 2002 ГОД
Это была полная катастрофа.
Все эти самолеты в итоге сдали в металлолом.
Другой пример — из сферы строительства военной инфраструктуры.
Мы называли этот контракт 64К.
Здание на шестьдесят четыре тысячи квадратных футов,
штаб на базе Кэмп-Лезернек.
И генерал морской пехоты, командовавший войсками на юге,
сказал военным:
«Мне это здание не нужно.
Пока его построят, меня здесь уже не будет».
Но его всё-таки построили.
И это была катастрофа стоимостью 36 миллионов долларов.
- Оно не использовалось? - Никогда.
Была попытка инвестировать в производство афганского кашемира.
- Да. - Что это было?
Кто-то придумал привезти в Афганистан
редких итальянских белых коз,
скрестить их с местными козами,
в итоге получить счастливых коз
и тем самым поднять производство кашемира.
Они хотели быстрой отдачи.
И женщина, которую для этого наняли,
специалист по разведению коз и производству кашемира,
ушла со скандалом.
Нельзя за год или два сделать то, на что нужно десять лет, сказала она.
Cудя по всему,
многих козы заболели, и их пришлось забить.
В таких условиях и в таком климате они попросту не могли выжить.
Некоторых съели.
И спустя год мы не нашли ни одной из этих коз.
Мы, то есть американские военные,
решили предоставить афганской армии камуфляжную форму.
Мы разрешили генералу, командовавшему афганскими силами,
выбрать расцветку этой формы.
Ему понравилась расцветка под названием, кажется, «зеленый лес».
Проблема в том, что леса занимают менее 4% территории Афганистана.
Кроме того, он выбрал расцветку,
прав на которую у американских военных не было.
За нее нужно было заплатить третьей стороне.
В итоге мы купили афганским военным
неправильную форму
с переплатой в 30% или 40%.
Меня всё время спрашивали: «Сколько денег мы потратили впустую?»
Наши сотрудники анализировали документы и задавались вопросами:
«Растрата? Мошенничество? Глупость?»
Мы проверили расходование лишь 60–70 миллиардов долларов.
И пришли к выводу, что около 30% этих средств
было потрачено впустую из-за мошенничества,
халатности и злоупотреблений.
Карзай был президентом страны 13 лет.
Долго.
Слишком долго.
Вначале Карзай был лидером одного из кандагарских кланов,
мягким человеком с тихим голосом.
А 13 лет спустя, перед уходом с поста, это был могущественный
и очень высокомерный властелин,
возглавлявший насквозь пронизанную коррупцией
мафиозную структуру — афганское правительство.
Американцы называли его…
У военных ведь для всего есть аббревиатуры.
Так вот, афганское правительство они называли ВИМС.
То есть «вертикально интегрированная мафиозная структура».
Карзай был коррумпирован не больше и не меньше других,
но он руководил этой структурой и защищал ее.
Мы, американцы, ошибочно думали,
что он незаменим, и боялись его обидеть.
Мы думали, что лучше давать ему всё, что он захочет. Так и делали.
Мы создали это чудовище, которое охотилось на простых афганцев
и, по сути, подталкивало их к вступлению в Талибан.
США ИГРАЕТ ВАЖНУЮ РОЛЬ В АФГАНСКОЙ КОРРУПЦИИ
Своей помощью и контрактами
мы поддерживали самых крупных хищников афганского общества.
Именно эти люди были виновны в разрушении системы правопорядка
и безопасности в стране, приведшем к подъему Талибана.
ИЮНЬ 2010 ГОДА
Мою бригаду отправили на юг, в Кандагар.
И чем ближе мы подъезжали, тем жестче всё становилось.
Мы встретили ребят, которые выезжали оттуда.
Я поговорил с одним из них. Вид у него был очень суровый,
лицо красное, как помидор.
И он сказал: «Там вам… В общем, готовьтесь к потерям.
Кто-то из вас точно оттуда не выйдет.
Если вы хотели вляпаться в дерьмо,
то попали по адресу».
Мы подошли к маленькому богом забытому блокпосту.
Я в такой глуши и не был никогда.
Как картинка из детской Библии.
Глинобитные дома, маковые поля и виноградники.
Ребята, которых мы заменили, совершенно оборзели.
Отрезали рукава, отпустили бороды.
Их практически никто не контролировал.
ШТАБ-СЕРЖАНТ КЕЛВИН ГИББС
Если обвинения обоснованны, то это был взвод из ада.
Пятеро американских солдат
обвиняются в беспричинном убийстве мирных афганцев.
Еще семерых судят за укрывательство.
Плюс глумление над трупами, стрельба по гражданским лицам,
курение гашиша и избиение рядового, разоблачившего сослуживцев.
Это были те самые ребята, которые убивали мирных жителей,
а потом калечили их тела.
И местные об этом знали.
А потом об этом узнал весь мир.
В общем, мы попали туда, где американцы были не очень популярны.
И нам так и не объяснили, в чем заключалась наша миссия.
Через несколько месяцев мы пошли в деревню,
где, как нам сказали, зародилось движение Талибан.
На обратном пути в наш строй вошел террорист-смертник и взорвался.
Он был одет как обычный крестьянин.
Халат, вязанка хвороста…
Середину строя просто разнесло.
Тут-то мы всё и поняли.
Это был момент истины.
Смертник убил пятерых: трёх американцев и двух афганских солдат.
Это полностью изменило наш подход к службе в Афганистане
и наши отношения с местными жителями.
А еще мы лишились идеалистического взгляда
на то, чего мы достигли своим пребыванием в этой стране.
Отныне, если к нам подходили гражданские,
даже просто поздороваться, мы брали их на прицел.
Так сердца и умы не покорить.
Когда я была подростком, меня учили,
что мы лучшая страна в мире.
И люди нападают на нас потому,
что они нам завидуют и ненавидят нас за нашу свободу.
Я получила офицерское звание в 2011 году.
Находясь в Афганистане,
я действительно считала, что мы помогаем афганцам.
Но при помощи института, задуманного как инструмент насилия,
нельзя создать здоровое и безопасное общество.
Однажды я видела, как плакал командир пехотной роты.
В армии такое случается нечасто.
Ему приказали
«наладить контакт с местными жителями».
Он это сделал.
Он год завоевывал доверие местных. Это было очень непросто.
А потом ему приказали разрушить всё, что он выстроил.
И он разрыдался в своем кабинете,
потому что понимал,
как и я, что мы предаем афганский народ,
которому вроде бы должны были помогать.
Можешь сказать ей, что я не хочу, чтобы дети боялись?
Объясни им, что мы собираемся сделать.
У нас, может, и был шанс завоевать их доверие.
Но к моменту смены места дислокации мы им уже не нравились.
Они поняли, что нам не так важно, что будет с Афганистаном.
Отсюда и фраза,
которая стала популярной среди солдат после 11 сентября:
«Я воюю за парней слева и справа от меня,
все мы братья».
Вот в чём твоя цель. Ты воюешь, чтобы выжить.
Когда взорвался тот смертник,
среди погибших оказался один из самых молодых солдат нашего взвода.
Я ведь санитар. За полчаса до взрыва
этот солдат сказал мне: «Док, я не хочу умирать».
Он казался таким крутым. И все-таки сказал:
«Послушай меня, я не хочу умирать».
Тридцать минут спустя, увидев его тело,
я подумал, что на самом деле он говорил: «Не дай мне умереть».
В отсутствие каких-либо внятных объяснений
смысла этих войн
солдаты берут на себя ответственность
за то, в чем нет их вины.
И сводят войну к собственному пусть небольшому, но ужасному опыту.
Эта война стала моей.
И на своей войне я был плохим.
И история, которая засела у меня в мозгу,
это история врача, который не спас своего друга.
Взводный собирает нас и говорит: «Теперь вам предстоит самое сложное —
возвращение домой».
Мы такие: «Что?»
Переспрашиваем его: «Что за хрень?
Самое сложное как раз позади».
А он: «Нет, впереди, и это…»
Чёрт.
«…и это возвращение».
Никто из нас тогда не понял, что он имел в виду.
А он был совершенно прав.
Он был совершенно прав.
МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ, СЫНОК!
Мне только недавно стало ясно, насколько я изменился.
Часть меня…
…умерла в Афганистане…
И мне ее уже не вернуть.
Я помню, как однажды ночью на сторожевой вышке в Афганистане
понял, что такое американская свобода.
Что означает слово «свобода» в нашей стране?
Оно означает свободу притворяться.
Мы словно в театре.
Они стреляют с левой стороны стены!
Я вижу.
А когда ты попадаешь в Афганистан,
занавес как будто опускается.
Чёрт!
Нас тут убьют. Возьми винтовку!
Назад! Отходим!
Чёрт!
Эй! Помогите!
Сегодня я наконец-то позвонил.
Думал, услышу: «Я так по тебе скучаю».
И всё такое.
Нет. Звоню домой,
а она: «Да. Всё в порядке. Я на вечеринке.
Нормально живу, не жалуюсь».
И даже не спросит, как дела у меня.
И тогда я понял:
людям плевать, что мы здесь делаем.
Типа…
…о терактах 11 сентября никто уже и не вспоминает.
А лично я нахожусь здесь именно из-за них.
Это самая долгая война в истории Америки.
И, увы, никто не знает, как ее закончить.
В начале войны в Афганистане
у нас была возможность покончить с бен Ладеном
в районе Тора-Бора.
Упустив ее, другого такого шанса мы уже не получили.
С тех пор у нас не было настолько точной информации
о том, где он может быть
и как его поймать и привлечь к ответственности.
И вот в начале сентября 2010 года ЦРУ информирует президента
об обнаружении некоего подозрительного дома.
В Белом доме всё приходит в волнение.
Неужели это бен Ладен?
Перевод субтитров: Эльвира Сименюра