Downloaded from YTS.MX
Official YIFY movies site: YTS.MX
НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА САНДРО МУССОЛИНИ
До завтра, девочки.
МИЛАН, МАЙ 1938 ГОДА
Не бегайте! Что обо мне подумают?
Лилиана, подойди.
Хочу поправить твой бант.
- Вот так. - Спасибо.
Госпожа Цезарина, у вас есть дети?
Нет, пока нет.
Я не замужем. Но зато у меня есть вы.
И я люблю вас как своих детей.
У остальных есть мамы.
Да.
Значит, тебя я люблю больше всех остальных.
- Лилиана. - Папа!
- Здравствуйте, доктор Сегре. - Здравствуйте.
Ну? Ты сегодня молодец?
Конечно, как всегда.
Пойдем?
- До свидания. - До свидания.
- До свидания, госпожа Цезарина. - До завтра, Лилиана.
Тогда в Милане, в школе, Лилиана весь день ждала этого момента.
Когда придет ее отец и возьмет ее за руку.
До принятия расовых законов я была обычной девочкой.
Росла в маленькой семье.
Довольно буржуазной, светской.
Да, мы были евреями,
но в обрядах и церемониях не участвовали.
И друзей-евреев я не помню.
Я даже не знала, что мы евреи.
НЕАПОЛЬ, ИЮНЬ 1938 ГОДА
Ребята, обед через полчаса!
Ладно, мам.
Разделимся на команды.
Но нас пятеро, а Канов четверо.
- Сыграй тогда за них. - Хорошо.
Туллио любил улицы холма Вомеро в Неаполе,
море и футбольные матчи против братьев Кан.
Но они разделяли не только любовь к футболу.
Мы были буржуазной семьей.
Папа, мама и пятеро детей.
Я был самым младшим.
Мы были, так сказать, мирной семьей.
ПИЗА, ИЮЛЬ 1938 ГОДА
У Гвидо из Пизы была мечта:
стать как отец - добрым и смелым.
Однажды они оба узнали,
что дети порой бывают смелее взрослых.
Так что, Августо, давай работать с нами?
- Бросай эту железную дорогу. - Там стабильная работа.
Пока неплохая, а там посмотрим.
И Гвидо очень нравятся поезда, да?
Дядя, это золотом написано?
Когда будет золото, тогда и зови.
ТКАНИ КАВЫ
- Здорово. - Молодец, дядя.
Евреям принадлежало большинство лавок.
И лавка моего дяди тоже. Можно сказать, семейный бизнес.
Она когда-то принадлежала деду.
РИМ, СЕНТЯБРЬ 1938 ГОДА
Лия из Рима любила читать детские книги и придумывать истории.
А еще она хорошо пела.
Лия, садись за домашнюю работу.
Хорошо, скоро сяду.
Хватит! Я выключаю.
Нет, дай одну песню дослушать.
Нет, нет.
Скоро папа придет. Сделай домашнее задание.
Ладно. Я быстро закончу.
Всё же знаю.
Конечно.
Что поделать, синьора? Лия поет лучше, чем певцы по радио.
Я росла в буржуазной семье.
Мы были весьма состоятельны,
мне с детства прививали еврейские ценности.
Но мы не кичились тем, что соблюдали определенные традиции.
Наша семья была в курсе событий,
поэтому я начала тревожиться еще до принятия расовых законов.
Несмотря на наши политические действия,
уже 16 лет еврейский народ
является врагом фашизма.
Нам необходимо… ясно,
жестко,
радикально мыслить,
чтобы не только покончить с разногласиями,
но и установить порядок!
Пятого сентября 1938 года в поместье Сан Россоре в Пизе
король Виктор Эммануил подписал первые законы,
запрещающие евреям занимать большинство должностей,
а еврейским детям ходить в школу.
Так началась репрессия прав
более 50 000 итальянцев, которые просто родились евреями.
Какой ужас! Ужас! Быть не может!
Не понимаю, что такое с Муссолини!
Ты куда? Амадео, будешь молчать?
А что мне сказать? Раньше Муссолини был другим.
Муссолини есть Муссолини!
Что с тобой? Он союзник Гитлера! О чём ты думал?!
Немцы его об этом не просили!
Это его инициатива!
- Хватит! Отстань от меня! - Да, давай, иди!
Роберто, не надо винить брата.
Он тут при чём?
Как у вас всё просто! И что мне теперь сказать Лилиане?
Что случилось?
Что я сделала?
Ничего. Ты - ничего.
Послушай, идите поговорите наедине.
Чтобы осознать, насколько сильным ударом были законы
против тех людей в 1938 году,
надо понять, что для них это было предательством.
Они были итальянцами,
огромной частью культуры того времени.
Эти мальчики были преданы фашистскому движению.
А их еврейская культура была поверхностна.
И расовые законы
им буквально швырнули в лицо.
Их заставили ощущать себя евреями.
Центральный государственный архив Рима
буквально кишит заметками и текстами руки Муссолини,
касающимися антиеврейских законов.
По ним видно, что он изучал этот вопрос досконально.
И учитывая, что он диктатор, когда приняли те законы,
были ясно, что он провел обстоятельную и, если позволите,
серьезную мыслительную работу, со своей точки зрения конечно.
В октябре 1938 года
Туллио Фоа, Лия Леви, Гвидо Кава и Лилиана Сегре
перестали быть обычными детьми.
- Тебя исключили. - Исключили?
Ты не вернешься.
- Что я сделала? - Ничего, ничего.
Это…
Правительство приняло новые законы.
Они запрещают еврейским детям ходить в школу с остальными.
Я тут при чём?
Мы евреи, Лилиана.
Ну и что?
Я итальянка. Итальянцев тоже исключили?
Итальянцев-католиков, которых зовут «арийцами», - нет.
Новость об исключении из начальной школы,
где я проучилась в первом и во втором классах,
я восприняла очень тяжело.
Я не знала, как это вынести.
Ведь даже ребенок понимает,
что исключают только тогда, когда ты сделал что-то плохое.
Я всё время задавалась вопросом:
«Почему? Почему? Почему?»
Но никак не могла на него ответить.
И до сих пор не могу.
Я не понимаю.
Значит, мы люди второго сорта?
Для них.
Но это не так, совсем не так.
Для меня ты такая же, как любой другой ребенок, даже дороже.
Что нам теперь делать?
Нужно найти школу, которая принимает еврейских детей.
Но госпожу Цезарину ты больше не увидишь.
Как же ей сказать?
Она меня так любит.
С 16 ОКТЯБРЯ УЧИТЕЛЯ И УЧЕНИКИ-ЕВРЕИ ОТЛУЧЕНЫ ОТ ШКОЛЫ
ОТЕЦ И МАТЬ НЕ ПРИНАДЛЕЖАТ К ЕВРЕЙСКОЙ РАСЕ
Эти расовые законы были как гром среди ясного неба.
По всему дому то и дело шептались, и вот, наконец,
мама сказала: «Нам надо поговорить».
Этот разговор сводился к тому, что я больше не вернусь в школу.
Это и положило начало моему унынию, хоть я того и не понимала.
«С завтрашнего дня вы не ходите в школу».
Мне было восемь, брату одиннадцать.
Я спросил: «Почему, папа?
Мы много занимались, оценки были хорошие. Почему?»
«Потому что. Не ходите и всё».
Детям пришлось не только столкнуться с этой новой реальностью,
но и смотреть, как их семьи опускаются в глубины отчаяния.
Здорово, да, Гвидо?
Августо, что такое?
Августо?
- Не знаю, как сказать, Чинция. - Так, Гвидо,
постой с малышкой.
Присмотри за ней.
Августо, что случилось?
Я потерял работу.
Сегодня утром уволили. Из-за законов.
Но железнодорожники не могут…
Могут. И уволили. Должны были.
А Гвидо выгнали из школы.
Начальник вызвал моего отца и сказал:
«Кава, поздравляю с рождением ребенка.
Но должен тебе кое-что сообщить.
Я очень рад, что у тебя родилась дочь.
Но у меня для тебя новости».
Он открыл ящик и достал приказ об увольнении.
Папа знал о законах и ожидал такого поворота.
Они его уволили.
- Но почему мы? - Почему? Потому что мы евреи.
И только.
- Папа, что происходит? - Я не знаю, Гвидо.
Не знаю.
Для маленьких детей
мир держится на уверенности, которую им дают родители,
на уверенности в безопасности.
Они видели, что происходит, хоть и не до конца понимали.
Видели родителей слабыми, в слезах,
не в состоянии дать ребенку уверенность.
Тогда и уходило их детство
вместе с чувством защищенности.
Все мы знаем, как расовые законы
уничтожили жизни евреев.
Сделали их не второсортными гражданами, а вовсе не гражданами.
Но самые незначительные и неуловимые тревоги
начали влиять на повседневную жизнь.
Я почти не выхожу.
Раньше было по-другому.
Прежде мы не боялись, ведь мой зять – герой войны.
Это нас защищало.
Но теперь этого мало. Мне придется от тебя отказаться.
Почему?
Ты арийка.
Арийка?
Я же из Тиволи. Какая арийка? Что это значит?
Для государства - арийка.
А евреям нельзя держать прислугой арийцев.
После стольких лет горничная стала членом нашей семьи.
Для нас это было равносильно сносу столба, который держит дом,
чтобы тот не развалился.
Поэтому этот шаг был настоящей потерей,
невозможной.
Но как же Лия без меня?
Вообще-то, решение есть. Если ты согласишься, конечно.
- Синьора Колатеи. - Из соседнего дома?
Она готова притвориться, что наняла тебя.
- Как притвориться? - Работать ты будешь у нас.
А спать будешь там.
- Так я буду ее горничной? - Нет! Можешь иногда помогать.
Чисто из вежливости, не больше.
Ты же останешься у нас?
Всё же это как-то странно.
Но если вы говорите, что так можно, тогда конечно, синьора.
Ура!
Уговор такой: платим ей мы,
но ночует она у других. И иногда помогает им по дому.
Но как часто бывает, она всё больше увязала там.
Привязалась к той семье.
Нам ее не хватало, к тому же мы очень ревновали.
Ведь там были другие девочки, о которых она заботилась.
Здравствуйте.
Здравствуй.
Бывали и такие сцены, что разбивали сердце.
Очень повседневные, мелкие.
Микро-драмы, которые сильно влияли на нашу жизнь.
Дети не понимали, почему
к ним и их родителям внезапно все повернулись спиной.
Для детей, у которых нет мам,
учительница занимает особенное место в жизни.
Так было и у меня. Я любила ее всем сердечком.
Она была мне как мать.
Я была очень к ней привязана.
Лилиана вас очень любит.
Но сейчас она в отчаянии.
О вас она волнуется больше, чем о себе.
Обо мне?
Не знал, как вам сказать. Боялся вас расстроить.
Понимаю.
Она очень чувствительная девочка.
Но увидите, рано или поздно она всё поймет.
Очень надеюсь.
Вы ее учительница,
и раз этого не избежать,
вы могли бы помочь ей понять ситуацию.
Я? Но как? Какое я имею к этому отношение?
Не мне решать, можно ли Лилиане в нашу школу.
- Законы писала не я. - Разумеется, я понимаю.
Но, возможно, вы поможете ей понять, поддержите на первых порах.
Доктор Сегре, и вы меня поймите.
Вмешиваться в это очень опасно.
Я же госслужащая.
Я должна думать и о себе,
и о других девочках.
Не только о евреях.
А теперь простите, мне пора идти.
- Прощайте. - Прощайте.
Помню, что это было настоящим ударом.
Я-то ждала поцелуев, объятий, ее участия и слёз
из-за того, что не вернусь в школу, а она сказала:
«Расовые законы писала не я. Я тут при чём?»
Она даже не передала мне привет.
Это было очень болезненно для меня.
В классе тогда было примерно 25 девочек.
Но моими подругами остались только двое.
Они приглашали меня на свои праздники,
приходили ко мне поиграть.
Остальные даже не заметили, что я больше не хожу в школу.
Школы стали первым шагом.
Режим стремился исключить евреев из жизни общества,
из всех институтов,
и не гнушался никакими мерами.
Увольняли профессоров, специалистов
и самых востребованных интеллектуалов страны.
Ученых Эмилио Сегре,
Бруно Понтекорво, двух лауреатов Нобелевской премии,
физика Энрико Ферми, который был женат на еврейке,
и экономиста Франко Модильяни.
Итальянское общество не протестовало открыто.
Король тоже.
Никто не стал протестовать, никто из власть имущих,
даже тот, от кого этого ждали - Святой престол.
Законы 1938 года приняли единодушно.
Как говорится, учитывая молчаливое согласие всех сторон.
Правительство, принявшее законы пятого сентября 1938 года,
приняло решение их изменить.
Теперь начальным школам было разрешено собирать классы
с первого по пятые из 10 девочек и мальчиков.
Если такой класс набирался, его принимали в школу.
Извините, но я не…
Тото, подойди, будь любезен.
Принеси мне кофе. Но не сюда.
- Вынеси в сквер. - Хорошо.
Госпожа Фоа, у нас проблема.
Закон разрешает формировать специальный еврейский класс
только с десятью шестилетними детьми.
Здесь, в школе Ванвителли, только девять.
Знаю, тут учатся мои дети.
- Ремо и Марио. - Да, да.
Меня интересует третий. Поэтому я вас и пригласил.
Как его зовут?
- Туллио. - Туллио.
- Сколько ему лет? - Пять.
Вы уверены, что ему пять?
Нет.
Ему шесть.
Прекрасно.
С ним у нас получится набрать класс.
Будь ему пять лет, это было бы невозможно.
Хорошо, что ему шесть.
Спасибо, синьор. Спасибо.
- Ты слышал? - Я пойду в школу на год раньше?
- И надо спасибо сказать? - Туллио.
- Спасибо. - Не за что.
- До свидания. - И вам.
Пока, малыш.
- До свидания. - До свидания.
Спасибо.
Я был только рад
учиться со старшим братом и друзьями.
Мы вместе ходили в храм, синагогу.
Мне выдали форму - черный фартук,
накрахмаленный белый воротничок и красный бант.
Но через несколько дней я начал замечать странное.
Раз.
Два.
В школе Ванвителли были большие ворота
и очень маленькие.
Все ученики проходили через главный вход.
И только наш класс проходил через маленькие ворота
через 15 минут после остальных.
А уходили мы всегда на 15 минут позже.
Заметив это, я понял, что нас считают ненормальными.
Что это они делают?
Это ж евреи. Им с нормальными на физкультуру нельзя.
Нам нельзя было контактировать с другими детьми.
Они кричали нам: «Евреи! Евреи!»
Но они сами не понимали, что это значило.
Даже самые малые, почти неуловимые вещи
влияли на повседневную жизнь.
Например, евреям запрещалось иметь радио.
Помню, я тогда говорила:
«Оно не вещательное».
Было бы вещательное,
мы могли бы передавать сведения врагу, но это радио можно только слушать.
Я так расстраивалась: это всё равно, что лишить ребенка телевизора.
Ситуация стремительно ухудшалась.
Несколько циркуляров значительно ужесточили расовые законы.
Они превратились в чистой воды дискриминацию и запреты.
И было неважно, насколько абсурдны были эти запреты.
МАГАЗИН АРИАНЫ
Запрещено и точка.
Правительство пыталось сделать жизнь евреев невыносимой.
Ужесточением законов режим добивался двух вещей.
Во-первых, это гонения евреев.
Во-вторых, их заставляли бежать.
Отец был замом директора банка.
Ему сказали, чтобы в банке он больше не появлялся,
раз его уволили.
Он спросил почему, а в ответ услышал: «Ты еврей».
Тогда он эмигрировал в Африку, в Асмару.
Считалось, что там есть работа для итальянцев.
Там расовые законы были не такие жесткие,
как тогда в Италии.
ЖИДЫ
- Когда это случилось? - Вчера.
Сволочи.
Хорошо, что тебя тогда здесь не было.
Нас разгромили, и мы же должны быть благодарны.
Франко, слушай.
Твое предложение еще в силе?
Уверен? Теперь это дело опасное.
- Не знаю, что будет дальше. - У меня отняли работу. Но знаешь что?
Найду другую. И плевать на опасности.
Так возьмешь?
Конечно, Августо, с радостью!
Ну пойдем, за работу.
Сам не знаю почему, но мне захотелось
поднять осколок, отлетевший от окна лавки.
Зачем? Кто знает? Просто очень захотелось.
Я положил его в карман.
Он был со мной всю войну. К сожалению, я его потерял.
Сами понимаете, взрывы, бомбардировки…
Он всегда был со мной. Помню, что даже после войны.
Граждане Италии!
К оружию!
Покажите…
РИМ, 10 ИЮНЯ 1940 ГОДА
…свою стойкость!
Свою храбрость!
Чего вы стоите!
Мама была очень обеспокоена.
Как и дедушки, бабушки, дяди, тёти и старшие братья.
Я приходил домой, и каждый раз чего-то не хватало.
Картин, стола или ковра.
Чтобы прокормить четверых детей,
мама продавала всё, что могла.
Мы стали почти нищими.
Но бедность - не порок,
это положение.
Поэтому мама предложила нам решение, и мы согласились.
Сдать комнату.
Ее снял очень высокий господин, я хорошо его помню.
Он переехал к нам.
Мы узнали, что он слушал «Радио Лондон».
Это была очень важная станция.
На ней итальянский диктор говорил довольно странные вещи.
Феличе постигла неудача.
Для обычных людей это была бессмыслица.
Корова не дает молока.
Но для партизан, выступавших против немцев,
всё было понятно.
Сообщения означали, что скоро самолетом пришлют лекарства,
оружие, деньги.
Но мама, узнав, что он слушает эту станцию,
попросила его уйти.
«У меня четверо детей, мы и так в эпицентре бури.
Пожалуйста, уходите».
И он съехал. Его звали Пьеро Каламандреи.
Он был одним из людей, написавших Конституцию.
Кто снял печать?
Может, вы и «Радио Лондон» слушаете?
Поэтому сорвали ее?
Так ведь?
Простите, наверное, это горничная во время уборки.
Уверен, ее можно вернуть обратно.
Предлагает всё починить!
Обыщите другие комнаты.
Прошу вас, проверьте наши документы.
- Мы честные граждане. - Документы?
Я и так знаю, кто вы.
Пожалуйста, всё же взгляните.
Всё в порядке.
Уходим!
Всё, закончили!
- Просто уходим? - Да, пошли.
Только это захватите.
Чтобы искушения не было.
Да?
Я жду благодарности.
Спасибо.
Всё хорошо.
Не плачь, моя хорошая. Они ушли.
Была еще одна форма насилия.
Комиссия Ансельми обнаружила,
что это было в приложениях к законам.
Подтверждают это и отчеты.
Представьте, полиция приходила в еврейский дом
и конфисковывала щетки, ночные горшки, предметы повседневного быта.
В применении закона о собственности было две фазы.
В первом периоде, с 1938 по 1943 год,
перечень был обтекаемым.
Хотя перечень того, что евреям можно иметь,
был уже очень коротким.
Кроме того, во время конфискации
им выдавали специальные обменные талоны.
И стоимость их была гораздо ниже, чем цены на рынке.
Поэтому покупка и перепродажа жилья евреев стала золотой жилой.
После восьмого сентября 1943 года
конфискация стала полной.
У евреев забирали всё.
Мало кто понимал, что необходимо бежать.
Но и понять было мало, нужны были определенные знания,
надо было получить визы, документы на выезд.
Большинство стран закрыли границы для евреев.
Поэтому люди считали, что бежать некуда.
Конечно, были проблемы с доверием. Кому верить?
Соседу или незнакомцу?
Иногда и сосед мог предать,
а незнакомец, наоборот, помочь.
Мама, что случилось?
Госпожа Фоа?
Сальваторе Паче, безопасность населения. Идемте дальше.
Сделайте вид, что это просто беседа, улыбайтесь.
Нам поступил донос.
В таких случаях я обязан всё проверить.
- Какой донос? - За вами скоро придут, понимаете?
Даму вашего положения легко найти.
В этом и проблема. Вы и ваша семья в опасности.
И что я должна делать?
У вас есть кто-нибудь,
например, друг, не вашей расы?
Кто мог бы взять на себя ваш дом.
Счета за воду, свет.
Не знаю, надо подумать. А что?
Поторопитесь.
А потом исчезните.
Станьте для нас призраками.
И мы друг друга не знаем.
Спасибо. Идем.
Мы очень благодарны комиссару Сальваторе Паче
за его помощь.
Мы не знали его, а он нас.
Это был выдающийся акт альтруизма.
Так же поступил Марчелло Магри, друг семьи.
Он оформил все счета на себя, несмотря на опасность этого поступка.
Несмотря на то, что партия назначила за это наказание.
Всё начало меняться, когда в войну вступили США.
Десятого июля 1943 года союзники высадились на Сицилии.
Вскоре, 25 июля, Муссолини сняли с поста и арестовали.
Восьмого сентября Генерал Бадольо объявил о перемирии.
Итальянцы подумали, что война окончена.
Но ошиблись.
Италию поглотил хаос.
Король сбежал из Рима в Бриндизи,
оставив итальянскую армию без приказов.
Немцы пленили сотни тысяч солдат
и выслали в северную Европу.
Страна разделилась надвое.
Союзники контролировали юг,
а центр и север страны оккупировали фашисты.
Когда они разбомбили Ливорно,
жителей Пизы тоже объял страх.
Что тут у вас?
- Где еврей-капиталист? - Он живет здесь.
Выламывайте.
Помогите!
Помогите! Пустите!
Помогите!
Отпустите меня!
Встать, грязный еврей!
Вставай, у нас мало времени.
Где золото?
Гвидо, отойди от окна!
Надо бежать, срочно.
Уедем.
Бери Флору, поезжайте к твоей тёте.
Мы с Гвидо поедем к моему брату в Качи.
Муссолини, освобожденный нацистами, вернулся к власти
как глава Итальянской республики.
С Лацио, включая Рим, до центрального севера страны.
Союзники поддерживали короля Виктора Эммануила III
в королевстве Италии на юге страны.
Муссолини решил присоединиться к зверствам Гитлера.
Итальянских евреев
официально лишили гражданства и объявили врагами.
Всех евреев было приказано арестовать
и депортировать в концлагеря в Германии и Польше.
А казалось, что свобода и мир близко.
Но для итальянских евреев это было началом чудовищного кошмара.
Веронский манифест - это документ, одобренный в середине ноября 1943 года.
В нём прописаны положения общественной политики фашистов.
Он постановляет,
что люди еврейской расы - иностранцы
и на этой войне они являются врагами нации.
В этот момент у итальянских евреев отобрали гражданство.
Дыши.
Выйдем на минутку.
У мальчика пневмония.
Срочно в больницу.
Нет, нельзя.
- Это невозможно. - Почему?
Потому что мы евреи.
Поэтому и прячемся здесь.
Папа сказал: «Доктор, мы еврейская семья.
Нам нельзя в больницу. Нас заберут немцы».
Понимаю.
Он фашист.
Вдруг заложит нас?
Он завел машину и уехал.
И всё.
Но и часа не прошло…
Вернулся.
Температура еще высокая.
Возьмите.
По таблетке каждые шесть часов.
Каждые шесть часов.
Завтра скажете, как он.
Спасибо. Спасибо, доктор.
Тогда не было никакого пенициллина.
Он неделю приезжал дважды в день.
Утром и вечером.
Во многих семьях были братья, сёстры,
иногда даже близнецы.
И зачастую их судьба была предрешена.
Всё будет хорошо, Гвидо.
Амедео и Альберто Сегре были братьями с разницей в возрасте один год.
Но они радикально отличались.
Один был победителем,
мой дядя.
А второй неудачником. Это был мой отец.
Когда настало время бежать,
самое трудное для всех,
мой дядя, женатый на католичке,
сбежал с ней в горы.
Отец остался с их родителями совсем один.
С дедушкой, у которого была болезнь Паркинсона,
и с бабушкой, которая была не совсем в себе
из-за страха и потрясений.
И папа, такой хороший сын и прекрасный отец,
совершенно не знал, что ему делать.
Он хотел, чтобы я была в безопасности.
Но как он мог оставить своих родителей одних?
Фашистские войска немедленно приступили к плану депортации.
И выбрали, откуда начнут.
Первым они напали на Неаполь.
Они очень хорошо всё организовали.
Полковник Шолль,
командующий регионом Кампании, находился в Неаполе.
Он всё тщательно продумал.
Даже музыку выбрал для сопровождения евреев,
под которую они должны маршировать.
Это была «Lacrimosa» Моцарта из реквиема ре минор.
Но полковник Шолль недооценил неаполитанцев.
За четыре дня неаполитанцы сумели выгнать немцев.
Им противостояли партизаны, девушки и парни,
и через четыре дня немцы бежали.
Неаполь - единственный в мире город,
который освободил себя сам, без помощи армии.
9 октября в Триесте и 16 октября в Риме
были арестованы тысячи евреев.
После проверки их посадили в грузовые машины
и отправили в концлагеря в центральной Европе.
В столице были арестованы 1259 человек, включая 207 детей.
Из Освенцима вернулось только 15 мужчин и одна женщина.
В Риме многим удалось спастись,
спрятавшись в монастырях, которые отважились их впустить.
Это документы нашей ученицы.
Она не вернулась из-за войны.
Теперь они твои. На имя Марии-Кристины Катальди.
Теперь тебя зовут так.
Откликайся только на это имя.
Лии больше нет. Забудь о ней.
Мне дали имя одиннадцатилетней девочки,
Марии-Кристины Катальди.
Для еврейки это было самое удачное имя.
Фамилия была неважна.
Знаю, для многих еврейских детей
потерять свое имя было трагедией.
Для меня же нет.
Для меня это было… как примерить на себя роль из пьесы.
Перед трапезой девочки всегда крестятся.
Мария-Кристина, ты тоже крестись, иначе они всё поймут.
- Умеешь? - Да.
Да, примерно так.
Только наоборот.
Католики крестятся так: слева направо.
А ты по-православному, справа налево.
Молодец. Правильно.
Фиамма!
Подойди, пожалуйста.
- Да, матушка. - Это Мария-Кристина.
Она будет жить с вами.
Проводи ее и помоги разложить вещи.
Ступай.
Я Фиамма. Тебе тут нравится?
Не знаю. Наверное.
Вот увидишь, всё будет хорошо.
Если хочешь, можешь спать с нами. Это моя сестра, Фьоретта.
Привет.
Даже в монастыре опасность всегда присутствовала.
Немцы приходили два или три раза.
А однажды…
Мне рассказала выжившая сестра. Немцы пришли в монастырь
в поисках евреев.
Они обыскали первые два этажа.
Но случилось чудо.
Когда они собирались подняться на третий,
где прятались евреи, они развернулись и ушли.
На севере страны,
который захватили нацистские войска,
было два пути: прятаться или бежать в Швейцарию.
Мой папа нашел выход,
касаемо ситуации с бабушкой и дедушкой.
Он получил разрешение на станции Комо.
Учитывая возраст и состояние здоровья,
ему дали бумагу на двух пожилых людей,
где было сказано, что они не могут как-то навредить немецкому рейху.
Тогда мы попытались сбежать в Швейцарию.
Где мы? Уже в Швейцарии?
Еще нет.
Теперь дорога будет еще опаснее.
Куча патрулей.
- И что? - Это еще тысяча лир.
Еще одна? Я уже дал вам тысячу.
Тогда ищите Швейцарию сами.
Нет, постойте, постойте.
Они золотые. Стоят больше тысячи.
Мы были…
Мы были двумя мелкими, жалкими буржуа перед лицом гор.
Никчемные, незначительные.
Папа всё повторял: «Мы не сможем, ничего не выйдет».
А я отвечала: «Нет, мы обязаны. Идем, идем».
Я ощущала себя какой-то героиней,
затерявшейся в горах за Варезе
с контрабандистом, который кричит:
«Скорее! Попадемся патрулю - застрелят!»
За этим хребтом, там Швейцария.
Вы не пойдете?
Вам же туда надо, не мне.
- Отдайте чемодан. - Держите.
Он быстрее вас туда докатится.
Мы были так счастливы, ступив в Швейцарию.
Я сказала: «Папа! У нас получилось!» И мы радостно обнялись.
Поторопились.
Стоять! Руки вверх!
Вы кто?
Евреи. Итальянские евреи.
Документы.
Слава богу, вы пришли.
Вы же знаете, какая нам грозит опасность.
Ты можешь оказаться дезертиром.
Это был ужасный человек.
Было видно, что он нас презирает. Он сказал, что мы лжем,
что в Италии никто евреев не преследует,
что мой отец 43 лет сбежал от призыва.
А по фашистским расовым законам
евреи не могли служить в их армии.
Отведите к старшему, я всё объясню.
Никуда не поведу! Возвращайся туда, откуда пришел.
Пожалуйста! Нам очень нужно пройти!
Вы не понимаете! Если вернемся, нас убьют!
Умоляю! Пожалуйста!
Я бросилась на землю, умоляла.
Но на нас наставили ружья и выпроводили.
Когда на границе нас арестовали…
Я всё еще не понимаю этого.
Как мы там оказались…
А того, что произошло дальше я и представить себе не могла.
Я тогда не могла осознать эти мысли.
И то, что произошло, заставило меня повзрослеть.
Когда я впервые переступила порог
женской тюрьмы Варезе,
они сняли мои отпечатки, сфотографировали.
Зачем?
Зачем? Зачем? Зачем?
Этот вопрос поглотил меня как бездна, я не могла понять,
почему я там оказалась.
Меня перевезли в тюрьму Комо,
а потом в миланскую тюрьму Сан Витторе.
Я родилась в Милане. Каталась вокруг нее на велосипеде.
Никогда не думала, что увижу изнутри
тюрьму, которую так часто видела снаружи.
Прошло 40 дней
нашего заточения в пятом блоке, в камере 202.
Нас держали вместе с отцом.
После отчаяния, которое я испытывала,
глядя, как его уводят по два, три раза в неделю
на чудовищные допросы гестапо…
Мне пришлось повзрослеть.
Он возвращался, мы обнимались…
И я становилась его матерью,
его сестрой.
Мне приходилось утешать его как ребенка.
Затем однажды
в блок пришел немецкий чиновник,
и сказал, что на следующий день мы уезжаем в неизвестном направлении.
Как смотреть в эти вагоны? Как пережить это?
Как…
Как с этим смириться?
О чём думать?
За что? Кто это сделал?
Кто всё это придумал?
Такие же люди как мы. Не безумцы.
Сначала в вагоне все плакали.
Слезами, которые некому утереть.
Всех поглотил ужас загнанного зверя.
А потом все слезы высохли.
Люди стали молиться.
Стоявшие в центре вагона
благодарили Бога.
Мы им завидовали.
Они даже в такой ситуации его благодарили.
А где был Бог?
Не знаю.
Была еврейская пасха.
И семья двух девочек, двух девочек-евреек,
решила отпраздновать пасху дома.
Забрать девочек из монастыря
всего на день.
Сказали: «Немцы не всезнающи».
Меня поразили эти слова. И я сказала маме:
«Так и есть. Давай уедем на пару дней».
Мама и слышать ничего не желала.
Немцы правда всё знали.
Потому что соседи доносили.
Этих девочек забрали вместе с остальной семьей.
А мы их ждали.
Ждали, что они вернутся на следующий день.
Да? Слушаю.
О, нет.
Когда это случилось?
А девочки?
Спасибо.
Что случилось?
Донос.
Всех забрали. Всех.
Даже Фиамму и Фьоретту?
Да, даже девочек.
Матушка рассказала нам.
Тогда плакали все.
Такая трагедия сокрушает.
В январе 1944 года, в худший год войны,
американцы высадились в Анцио, в 60 километрах от Рима.
Но столицу они освободили лишь через полгода.
На территориях, что контролировали союзники,
с 20 января началась отмена расовых законов.
Однако этот путь был долгим и тернистым.
Сдохни!
- Убью! - Сдохни!
- Стойте! Вы что творите? - Ты кто?!
Уйди! Он фашист, расстрелять его!
Я еврей! А он спас жизнь моему сыну!
- Убьете? Где справедливость? - Вот она!
Если не отойдешь, тебя никто не спасет.
Нет, это правда! Мы евреи, но он всё равно спас меня!
И что? Он всё равно фашист!
А ты хочешь стать таким же?
Фашистами тогда были 90% итальянцев.
Но антифашистами были 70%.
20% были, скажем, едва ли фашистами.
А 10% были гнусными, мерзкими глупцами,
которые творили злодеяния.
Несмотря на силу союзников,
7172 итальянских еврея, включая почти тысячу детей,
были депортированы в Германию и Польшу, большинство в Освенцим.
Выжили только несколько сотен.
Вместо того, чтобы обратить силы против своих врагов,
нацисты и их союзники сосредоточились
на доведении своего дела с евреями до конца.
Мы попали в Освенцим.
Свист, лай, крики на немецком.
Мы прыгали из вагонов, ноги затекли.
Тех, кто не мог спуститься сам, вышвыривали из вагонов.
И там, в этом еврейском лагере,
на станции, которую тщательно и долго подготавливали,
мир заканчивался.
Мы попали в чудовищный кошмар.
Стали частью зверского замысла, к которому не были готовы.
И не могли перестать спрашивать себя: «За что?»
Тогда я навсегда выпустила руку отца из своей.
Надеюсь, что он тоже думал, что мы увидимся тем же вечером.
Но…
Мы больше не встретились.
Тогда я этого не знала.
Надеюсь, что и он не знал.
В первой камере
нас раздевали.
Брили наголо.
На левой руке делали татуировку с номером.
И вот ты уже не человек, который сошел с поезда два часа назад.
Как можно
не сойти с ума от такого в 13 лет?
Я увидела целый мир,
в котором жесткий порядок, жестокость и насилие
терзали людей, пока они еще могли дышать,
превращая их в номера.
Люди становились кусками мяса,
как на то и рассчитывали их убийцы.
К счастью, я выглядела старше своих лет.
Я была очень высокой,
к тому же меня истощил переезд.
Никто и не спрашивал мой возраст.
Потом я поняла: они могли подумать, что мне 15
или 16 лет.
В 13 детей отправляли в газовую камеру.
Через несколько дней меня отправили работать на фабрику.
Мы делали коробки для пулеметных лент.
Эта фабрика работала для военных нужд.
У станка стояла девочка, француженка, по имени Жанин.
Она была очень красивой.
Мы думали, что общаться запрещено,
но всё же обменивались парой слов, когда встречались и расставались.
Мы проработали вместе несколько месяцев.
А потом ей отрезало два пальца станком.
И вскоре произошел очередной отбор.
Эти омерзительные отборы проводили, чтобы собрать всех больных,
которые не могли работать, и отправить их в газовую камеру.
Это были моменты чистого ужаса.
Мы приходили туда, объятые страхом,
сердце бешено стучало.
«Я хочу жить! Я хочу жить! Хочу жить!»
Нас заставляли становиться в строй
и шагать туда, где нас осматривали двое служащих.
Они…
Только представьте: голая женщина перед двумя невеждами,
которые заглядывают ей в рот и причинные места.
А потом делают потрясающий жест…
«Иди. Еще поживешь».
Меня накрывала благодарность к убийцам. Я еще жива! Какое счастье!
После меня остановились у Жанин.
И отправили ее в газовую камеру.
Это было ужасно.
Я стала эгоисткой, голодным волком,
который не желал никого любить
или хотя бы подпускать поближе.
Я не повернулась. Не сказала «Прощай, Жанин.
Я тебя люблю.
Не бойся».
Или просто: «Жанин».
Я снова оделась.
А на следующий день вместо нее работал другой.
Я себя так и не простила.
Жанин не смогла дожить до старости
только потому, что родилась на свет.
В это время союзники с одной стороны и советская армия с другой
всё ближе подбирались к концлагерям.
Нацисты покидали польские лагеря, к которым подходили войска.
Евреев стали депортировать в Германию.
Освенцим освободили 27 января 1945 года.
Этот день теперь отмечают как День памяти.
Нам было приказано покинуть фабрику
и начать маршировать.
Позднее этот переход станут называть «марш смерти».
Представьте, пришлось идти сначала через Польшу,
а потом и через Германию.
Мы прошли больше 700 километров.
Ставишь одну ногу, потом вторую.
Представляете?
Если упадешь, подойдет охранник и убьет тебя.
Им приказали стрелять в голову всем, кто упал.
«Ты не умрешь на этой дороге в кровавом снегу!
Ты должна жить!»
И я опускала одну ногу, вторую, одну, вторую…
И шла, шла, шла…
Мертвые лежали прямо на земле, они всё падали и падали.
Когда я вспоминаю ту девочку,
как она шла по снегу, когда ей не на кого было опереться…
Одна, совершенно одна
в этом мире чистого зла…
Как она справлялась со всем, что на нее свалилось,
со всем, что она видела…
Меня терзает бесконечная боль.
Как она пережила это?
Как? Как ей удалось дожить до этого дня, состариться?
Как?
Первого мая Красная Армия ворвалась в концлагерь Мальхов
к северу от Берлина, где Лилиана Сегре была пленницей.
Нацисты попытались бежать
и маскировались под пленников.
Я увидела управляющего последним лагерем,
жестокого офицера СС,
который избивал нас, и без того уже умирающих женщин,
бил, чтобы показать, какой он зверь.
Я больше года мечтала о мести.
Во мне жила такая отчаянная ненависть.
И когда я увидела, как он бросил оружие на землю,
искушение было невероятным.
Я подумала: «Надо поднять пистолет и застрелить его».
Это казалось справедливым.
Ответом на всё то насилие, которому мы все подверглись.
Но именно тогда
я поняла, что не похожа на наших убийц.
Тогда я выбрала жизнь и решила не отнимать ее у других.
Тогда я стала женщиной, которая ценит свободу и мир,
той женщиной, какой являюсь сейчас.
МИЛАН, СЕНТЯБРЬ 1945 ГОДА
- Доброе утро. - Доброе.
Иди отсюда.
Нам подавать нечего.
Антонио.
Вы меня не узнали?
Я Лилиана, Лилиана Сегре.
Боже мой!
Лилиана. Лилиана!
Я знал.
Знал, что ты выжила.
Смотри-ка, смотри.
Открытка Красного Креста, которую я отправила из Германии.
Простите, другого адреса не было.
Простите?
Я как ее получил, сразу позвонил твоему дяде Амедео.
Тут уже никто не живет, но они оставили свой номер телефона.
Пойдем скорее, позвоним им.
Возвращение домой.
Думаю, тут оба слова теряют свое значение.
Сначала человека радостно встречают
выжившие родственники,
он пытается начать жить заново…
Иногда людей просили не вспоминать о лагерях, из самых благих побуждений.
Поэтому для многих, как ни парадоксально,
большей травмой становилось то, что они выжили и должны молчать.
То, что они не могут поделиться, что их не слушают и не понимают.
Что им пришлось закрыться.
Когда родственники увидели меня,
на лицах их читались досада и смирение.
Они были разочарованы, ведь ждали другую девочку.
А к ним приехала совершенно на нее не похожая.
Не та милая малышка, которую они помнили.
Вкусно, милая?
Ешь, набирайся сил.
Вот.
Так лучше видно.
Хочешь списать для лотереи?
- Лилиана, извинись перед тетей. - Почему это?
Это же она на меня пялилась.
Лилиана, так нельзя.
Амедео, перестань. Ничего страшного.
Лилиана, яблоко надо есть вилкой и ножом.
Да что ты понимаешь?
Яблоко - это Божий дар.
Так что плевать мне на вилку с ножом.
Я была девственницей.
Это было моей главной проблемой.
Меня проверяли, не могли в это поверить.
Это было унизительно.
Там ничего такого не происходило.
Нас никто не насиловал, это миф.
Мы были как скелеты, худые, грязные, в абсцессах.
Разве красавцы немцы позарились бы на нас?
Они развлекались с ровесницами.
Я очень отличалась от своих друзей.
Они думали о мальчиках, новой одежде, танцах.
А мне надо было учиться.
Я прошла пять классов за год.
Но главным образом я пыталась
перестать надеяться найти отца.
Дорогие слушатели и слушательницы,
мы продолжаем конкурс «Новые голоса».
Мы получили много писем, но ждем от вас еще больше!
Пишите на ИРП - итальянское радио прослушиваний.
После войны мы наконец-то снова могли слушать радио.
Там проводили конкурс.
Задавали детям вопросы и ждали ответы.
Я написала письмо, чтобы принять участие,
и побежала показать маме.
Мама!
На конкурс ждут новых писем!
Если победить, дадут там спеть.
Дай прочитаю.
«Уважаемое радио, я Лия Леви, еврейская девочка…»
Мама, ты что?
Давай перепишем.
Ты не еврейская девочка, поняла?
Ты девочка. Просто девочка.
Она всё повторяла:
«Не еврейская девочка, а просто девочка».
Это меня очень тронуло.
Ведь сначала такие вещи не осознаёшь.
Но потом понимаешь, как многое скрывается за словом.
Через три года после моего возвращения
мы с дедушкой и бабушкой поехали на море.
Я подошла к группе молодых ребят на пляже,
и они меня приняли.
Я сразу заметила одного парня.
Мы разговорились.
Он мне очень понравился.
Мне очень нравилось ощущать себя такой женственной.
Ведь прежде я была запуганной девочкой.
Он увидел татуировку и сказал…
Я знаю, что это.
Ты, наверно, столько пережила.
Я понимаю, тоже был пленником.
Много видел таких как ты.
Он был из тех 600 000 бедных безоружных ребят,
которые сами пошли в концлагеря,
лишь бы не примыкать к Республике Муссолини.
Пойдем.
Да, пойдем.
Мы сильно полюбили друг друга.
Тогда он взял мою руку и показал мне,
что раз я вернулась в так называемое цивилизованное общество,
я и должна подстраиваться под него,
а не требовать, чтобы оно подстроилось под меня.
Эта любовь, его рука в моей руке,
была величайшим чудом в моей жизни.
Чудом.
Когда я начал учиться в средних классах,
меня переполняли чувства.
Я понял, что обрел свободу.
А еще я вернул себе достоинство.
И никому не удалось меня уничтожить.
Мало-помалу жизнь продолжалась.
А в 1947 году умер отец.
Мама вырастила нас троих, родственники помогали.
Мы вернулись к делам, всё пошло в гору.
А теперь сижу тут и вспоминаю об этом.
К счастью, время оказалось благосклонно.
Время смягчает боль.
Не лечит совсем, но смягчает.
Что я вынесла?
В то время я оформилась как личность.
Оно не осталось далеким воспоминанием,
а сделало меня мной, влияет на мою жизнь.
То, как я реагирую на многие вещи,
сформировалось еще тогда.
Когда на моем пути появляются
препятствия, трудности, я всегда думаю:
«Мы пережили то, переживем и это».
Лилиана, Лия, Туллио и Гвидо - дети, отмеченные судьбой.
После войны они работали, вышли замуж, женились,
создали семьи.
Именно это - их победа над людьми, которых они считали врагами.
ЛИЛИАНА СЕГРЕ ЖИВЕТ В МИЛАНЕ, У НЕЕ ТРОЕ ДЕТЕЙ И ПЯТЕРО ВНУКОВ
19 ЯНВАРЯ 2018 ГОДА СЕРДЖО МАТТАРЕЛЛА НАЗНАЧИЛ ЕЕ ПОЖИЗНЕННЫМ СЕНАТОРОМ
ТУЛЛИО ФОА ЖИВЕТ В НЕАПОЛЕ, ЕГО МАТЬ ДОЖИЛА ДО 103 ЛЕТ
ОН НАВЕЩАЕТ БРАТЬЕВ,
ХОТЯ С БРАТЬЯМИ КАН ОНИ БОЛЬШЕ НЕ ИГРАЮТ
ГВИДО КАВА ЖИВЕТ В ПИЗЕ. ЗАНИМАЛСЯ КНИЖНОЙ ТОРГОВЛЕЙ
И БЫЛ ГЛАВОЙ ЕВРЕЙСКОГО СООБЩЕСТВА ПИЗЫ
ЛИЯ ЛЕВИ СТАЛА НЕ ПЕВИЦЕЙ, А ПИСАТЕЛЬНИЦЕЙ И ЖУРНАЛИСТКОЙ
В 2018 ГОДУ ОНА ПОЛУЧИЛА ПРЕМИЮ СТРЕГА
ПОСВЯЩАЕТСЯ ДЕТЯМ,
КОТОРЫМ НЕ СУЖДЕНО БЫЛО ВЫРАСТИ ИЗ-ЗА НЕНАВИСТИ
Перевод субтитров: Наталья Вюрковская